С 19 марта в российских кинотеатрах можно подсмотреть «Частную жизнь» — новый фильм Ребекки Злотовски, главная роль в котором досталась Джоди Фостер. Необычная картина позволяет заглянуть в мир психиатрии под неожиданным детективным углом — героиня Фостер, Лилиан Штайнер, расследует странную гибель одной из пациенток. В интервью актриса рассказала о любви к европейскому кино, фрейдизме и материнской амбивалентности.
Ребекка Злотовски никогда не скрывала своего восхищения вами и желания поработать с вами. Были ли вы знакомы с её творчеством до начала проекта?
Нет, я совсем ничего о ней не знала. Сначала я прочитала сценарий — до того, как начала что-либо изучать или встретилась с ней. Я всегда так работаю — для меня неважно, известен режиссёр или нет. Первое, на что я обращаю внимание, — это сценарий. И в этом случае сразу было видно, насколько он сильный — в нём была настоящая история. А для меня история — это всё. Наверное, потому что моя первая настоящая любовь — это книги. Я ведь стала актрисой очень рано, почти случайно. Но в глубине души меня всегда больше привлекали написание, повествование, идеи. Поэтому этот сценарий стал для меня настоящим подарком — он был великолепно написан. И, конечно, образ Лилиан Штайнер меня зацепил. Тогда я начала смотреть фильмы Ребекки, начиная с «Моё прекрасное лето с Софи», а потом она приехала ко мне в Лос-Анджелес.
То есть можно сказать, что вы уже были настроены положительно ещё до знакомства с ней?
Да, можно сказать, что я уже знала — хочу сняться в этом фильме — ещё до нашей встречи. Но настоящим поворотным моментом, буквально изменившим всё, стала её поездка в Лос-Анджелес. Вместо того чтобы поболтать, съесть сэндвич и обсудить персонажа — как это часто бывает при первой встрече с режиссёром — мы прошли весь сценарий от начала до конца, слово за словом, часов за шесть-семь. У меня было столько вопросов, и каждый её ответ наполнял меня энергией. Это меня очень тронуло. В тот момент я поняла: передо мной человек, глубоко серьёзный, с точным видением каждого момента фильма, человек, который всё продумал. У неё был абсолютный контроль над сценарием.
Не было ли у вас сомнений?
Я бы сказала, скорее было предвкушение. Я даже сказала ей: надеюсь, она немного глубже погрузится именно в кинематографичность сценария. Я имею в виду такие сцены, которые полностью захватывают зрителя силой кинематографа. Например, гипнотическая сцена в начале фильма, которая переходит в сон и создаёт ощущение тайны — она требует полной вовлечённости зрителя. Вот это — идеальный пример уникальной кинематографической силы. Но это не была критика — просто, когда работаешь с режиссёром впервые, не всё можно предсказать заранее.
Вы прекрасно говорите по-французски, но с момента «Долгой помолвки» в 2004 году вы не снимались во французском кино. Возможность снова работать во Франции повлияла на ваше решение участвовать в «Частной жизни»?
Это было на втором месте — после качества сценария. Но да, я давно хотела сняться в настоящем французском фильме: с французским режиссёром, полностью на французском языке. Не в подражании американскому кино, не в копродукции. Мне хотелось чего-то более камерного, интеллектуального. Хотя не хочу, чтобы это звучало так, будто я искала какой-то странный артхаус. (Смеётся.) «Частная жизнь» — амбициозный проект. Да, это важный фильм и для Ребекки, и для меня.
Как прошли съёмки? Не было ли ощущения дезориентации? Легко ли было адаптироваться к новой среде?
Прежде всего, Ребекка — один из самых преданных своему делу режиссёров, с кем я когда-либо работала. А я, скажем так, умею справляться с работой актрисы. (Улыбается.) Все глубокие разговоры должны происходить до начала съёмок. А на площадке — пора играть. И в этом смысле мне очень понравилось работать с Ребеккой. Её все любят — она умная, смешная, целеустремлённая и невероятно человечная. Она внимательна к людям. И работает с одной и той же командой много лет — это создаёт атмосферу взаимного доверия. И ещё — для неё важно быть вовлечённой абсолютно во всё. Даже выбор шарфа. Кстати, половина гардероба моей героини — из личного гардероба Ребекки! Мне это очень понравилось.
Наверное, это сильно отличается от масштабных американских съёмок?
Да, в США всё немного иначе. Там каждый отвечает за свою зону, никто не пересекается. Наверное, потому что людей на съёмочной площадке намного больше. Во Франции всё компактнее, все выполняют сразу по три роли, а режиссёр контролирует всё. В Америке на больших съёмках — 170 человек, три съёмочные группы, месяцы работы… Совсем другой масштаб! Но моя личная методика не меняется: если я нахожусь на одной волне с режиссёром — а с Ребеккой так и было — моя задача как актрисы — воплотить его или её видение. Это и приносит мне радость. Я снималась в фильмах, где не была в согласии с режиссёром, и это было болезненно. Теперь, спустя годы, я участвую только в проектах, где чувствую это совпадение. Как здесь.
Давайте поговорим о Лилиан Штайнер. Как и многие ваши героини, она находится в постоянном напряжении между разумом и чувствами. Это случайность?
Для меня это не борьба, а скорее основное человеческое противоречие — особенно, пожалуй, для актрисы. Когда ты приходишь на съёмки с какими-то намерениями, идеями о персонаже — а потом звучит «Мотор!» — и ты уже не знаешь, что именно из тебя выйдет… Я бы не назвала это борьбой между эмоцией и интеллектом — это скорее танец, взаимное движение. Особенно здесь, ведь Лилиан — психоаналитик, а значит, всегда балансирует между этими двумя полюсами. Её работа требует и объективного знания, и субъективного понимания.
Лилиан говорит мало и много слушает — по крайней мере, в начале. Это сложно для актёра — играть молчание? В эти моменты камера будто ловит ход мысли.
Но это и есть суть ремесла — отображать ход мысли. И на самом деле мне очень нравится играть персонажей, у которых внутренняя интеллектуальная жизнь почти видна. Честно говоря, мне легче играть мысль, чем чувство. Я помню свою героиню в «Обвиняемых» Джонатана Каплана — она была вся из обнажённых эмоций, всё на поверхности. Это было намного труднее для меня, чем доктор Штайнер, которая во многом ближе ко мне самой. Хотя я люблю играть современных женщин, которые сталкиваются с миром — особенно когда этот мир угрожает их чувствам.
По мере развития сюжета уверенность этой буржуазной, собранной и идеальной женщины начинает разрушаться. Как вы интерпретируете это постепенное расстройство?
Я нахожу это прекрасным, очень подлинным. Это отражает путь психоанализа. По крайней мере, в фрейдистском смысле. В сценарии Ребекки и правда много отсылок к Фрейду! В Европе его до сих пор уважают, а в США он почти «отменён» — из-за мизогинии. Но, по правде говоря, фрейдистская трактовка — это невероятно кинематографично. Если бы не Фрейд — не было бы Хичкока!
Юмор, игра слов, сны, — краеугольные камни фрейдистской теории бессознательного — тоже исследуются в фильме Ребекки. Как и у Хичкока.
Да, фильм очень игривый, интеллектуально насыщенный, но и смешной. Он не слишком серьёзен. Как и сама Ребекка — она интеллектуал, начитанная, но в то же время умеет смеяться над собой. У неё сильная еврейская идентичность, и это позволяет ей с иронией обращаться даже с первичной, сырой тревогой.
Это отчаяние особенно чувствуется в гипнотической сцене сна, с отсылкой к Холокосту, которая переносит Лилиан (и зрителя) во Вторую мировую. Вы обсуждали это?
Да, мы много говорили об этом сне, потому что он открывал массу творческих возможностей. Во сне можно поместить всё. Например, пропавшую пациентку Лилиан. В фильме мы о ней говорим, но ни разу не видим — кроме этого сна, где она появляется на концерте рядом с Лилиан и Паулой, которые тоже в оркестровой яме. Но почему бы Холокосту не стать частью фильма Ребекки? Он и так важен в её жизни — из-за истории её семьи. Это часть истории Франции, Парижа. Так что, если говорить о бессознательном в духе Лакана, такие образы, такие женщины должны быть в кадре. Они формируют твою жизнь и твою историю — бессознательно, но неизбежно.
В этом же сне Лилиан воссоединяется с сыном. Причём он одет как сотрудник Гестапо!
Для меня это о материнской амбивалентности. Ты так любишь своего ребёнка, он настолько часть тебя, что становится угрожающим. Я обожаю его — но знаю, что он меня уничтожит! Это меня очень волнует — и как мать, и как актрису. Есть масса фильмов на эту тему — «Что-то не так с Кевином» Линн Рэмси, «Бабадук» Дженнифер Кент. У меня целый список! Иногда думаю: можно было бы устроить кинофестиваль ко Дню матери, где показывали бы только фильмы о материнской амбивалентности! (Смеётся.)
Помимо юмора и тематики снов, важной чертой «Частной жизни» является умение фильма переключаться между жанрами — от психологического триллера до комедии о повторном браке и детектива. Это своего рода реверанс в сторону золотого века Голливуда?
Я не изучала кино, так что не считаю себя экспертом по этой эпохе. Единственная эра кино, которую я хорошо знаю, — это 70-е. (Смеётся.) Но я многому учусь у Ребекки — она мой учитель. Хотя вы правы: в фильме действительно есть отсылка к жанру комедии о повторной свадьбе, которую приносит с собой персонаж Даниэля Отойя.
Сейчас самое время поговорить о ваших партнёрах по фильму — начнём с Даниэля Отойя, который играет вашего бывшего мужа, радующегося возможности вновь сблизиться с бывшей женой в ходе расследования смерти Паулы.
Я обожаю Даниэля! Между нами сразу возникло ощущение родства, как между братом и сестрой. Он невероятно чуткий, умиротворяющий. И в то же время, как только он появляется в кадре, в историю сразу приходит лёгкость. Благодаря ему фильм становится всё более смешным — без сомнений.
Я просто обожаю маленькие сцены между нашими персонажами. Например, сцену в кафе, где он устраивает шуточную ссору с официантом только ради того, чтобы рассмешить Лилиан — это так трогательно!
А как насчёт Виржини Эфиры? Мы видим её не так часто, в основном во флешбеках, но её героиня играет ключевую роль в развитии вашей.
Да, динамика между Паулой [персонаж Виржини] и Лилиан Штайнер действительно очень интересная. Моя героиня проецирует себя на эту пациентку. Именно её смерть приводит Лилиан к сеансу гипноза, который открывает ту самую «дверь» — за ней и прячется таинственный сон, фрейдистское видение…
Эта смерть заставляет Лилиан задаваться вопросами, которые она раньше не решалась себе задать. Например: почему от неё ушёл муж? Когда я говорю «проекция», я имею в виду, что Лилиан постепенно осознаёт: Паулой ею манипулировали, она лгала ей на протяжении всей терапии. И это завораживает. Это заставляет Лилиан сомневаться в себе. В каком-то смысле смерть Паулы становится для неё толчком к самопознанию.
Представляете, насколько богат этот фильм! Жаль, что у нас с Виржини было не так много совместных сцен. Я говорю «жаль», потому что она потрясающая актриса. Но даже сидеть за её спиной и слушать её на терапевтических сессиях — уже был подарок.
Также в фильме появляется персонаж Матьё Амальрика — муж Паулы, вызывающий тревожное ощущение. Как вам работалось с ним?
Знаете, в США Матьё — настоящий герой, благодаря своим ролям и фильмам. Мне было очень любопытно с ним поработать, хотя я и не знала, чего ожидать! Но он оказался невероятно забавным. Я так смеялась! Он всё время отпускал шуточки, и на съёмках, и вне их — как ребёнок, полный энергии. Очень интересный и увлечённый.
А его персонаж, как по мне, действительно тревожный, немного мутный и даже странноватый. Беспокоящий. Но то же можно сказать и о его экранной дочери — героине Луаны Байрами. Эта молодая актриса, которую я открыла для себя на съёмках, поразила меня своей способностью справляться с такой сложной ролью.
Не кажется ли вам символичным, что вы снимаетесь в фильме под названием «Личная жизнь», учитывая, что всю карьеру вы тщательно оберегали свою частную жизнь от вмешательства прессы?
Это одна из причин, по которой меня так заинтересовал этот сценарий. Тема важная и очень многослойная. Как напомнила мне Ребекка, фраза vie privée может означать не только «частную жизнь», но и «жизнь, лишённую жизни» (vie privée de vie). В этой истории действительно есть женщина — Паула — которая мертва. Её смерть неоднозначна: самоубийство это или убийство? Это главный вопрос, с которого начинается расследование Лилиан.
Но помимо игры слов, я должна признать: иногда я использую фильмы как форму медитации о собственной жизни. Конечно, всю карьеру я старалась разделять личное и профессиональное — и это естественно. Но в то же время самые важные, самые настоящие стороны меня самой — они живут на экране. И как иначе? Я отдала кино всё. Конечно, это искусство, и всё, что я в него вложила, проходило через определённую фильтрацию. Но всё равно — столько лет я делилась с людьми самым личным, самым глубоким. Я делаю это с трёх лет. Моя карьера — и есть вся моя жизнь.
Можно ли сказать, что кино стало для вас своего рода терапией?
Да, отчасти. Это можно даже связать с моей героиней. В психоанализе есть терапевт, есть пациент — и есть то пространство между ними, где они встречаются. Пространство, совершенно отделённое от реальной жизни, но именно там люди делятся самым сокровенным. И именно в этой точке возможно исцеление…
Причём не только для пациента! Так что в этом смысле — да, кино — это нечто очень творческое. (Улыбается.)
«Частная жизнь» в кинотеатрах с 19 марта.