В последние месяцы хоррор вновь оказался в центре внимания мировой киноиндустрии. «Обсессия» и «Закулисье реальности» собирают внушительную кассу, критики говорят о новом витке развития жанра, а молодая аудитория все чаще выбирает страх вместо традиционных блокбастеров. Мы поговорили с продюсером Владиславом Северцевым — основателем студии 10/09, продюсером фильмов «Невеста», «Пиковая дама: Черный обряд» и «Пиковая дама: Зазеркалье», одним из пионеров российского хоррора и кандидатом философских наук, исследовавшим феномен ужаса в современной культуре — о новой волне хорроров, кризисе независимого кино, поколении TikTok и перспективах российского жанрового кинематографа.
Сейчас все обсуждают успех хорроров «новой волны» «Обсессия» и «Закулисье реальности». Что, на ваш взгляд, делает эти фильмы феноменом?
Мне кажется, здесь важно смотреть шире. Это история не только и не столько про хоррор, сколько про инди-кино вообще. Последние несколько лет для независимых продюсеров и режиссеров были крайне тяжелыми. Сначала пандемия и закрытие кинотеатров, затем доминирование стриминговых платформ. В какой-то момент инди-кино оказалось буквально на обочине индустрии. Поэтому успех Obsession важен не только как успех жанра. Это история о том, как молодой человек практически без ресурсов смог прийти в большой мир кино и обыграть именитые студии на их собственном поле.
Я общался с одним из продюсеров фильма. За сценарий автор получил всего около двух тысяч долларов. Группа снимала в Лос-Анджелесе вне профсоюзной системы и работала фактически на голом энтузиазме. Это настоящий независимый проект в классическом понимании. При этом успех нельзя объяснить только красивой историей создания. Obsession — очень точно сделанное кино. Оно может выглядеть простым технически, но там невероятно тонкая работа с драматургией, атмосферой и актерской игрой. С Backrooms («Закулисье реальности») ситуация несколько другая. За этим проектом уже стояли серьезные игроки: 4 года на девелопмент, поддержка студии А24, продюсеры уровня Джеймса Вана и Осгуда Перкинса. Поэтому его успех был более прогнозируемым.
Но удивительно другое. Если посмотреть на сам сеттинг Backrooms, это довольно странная история, выросшая из интернет-культуры и крипипасты. Еще несколько лет назад сложно было представить, что подобный материал сможет стать массовым кино. Однако фильм сумел выйти далеко за пределы своей первоначальной аудитории. Одна часть зрителей идет посмотреть, что это вообще за феномен, который внезапно оказался успешнее многих крупных релизов. Другая — потому что устала от хорроров, которые постоянно пытаются быть чем-то еще.
Недавно услышал любопытную мысль: когда говорят, что Backrooms снял молодой режиссер, в это легко поверить. Но когда узнаешь возраст автора Obsession, становится трудно осознать, насколько зрелым получился результат. Если же говорить о самом жанре, то мне кажется, мы наблюдаем завершение эпохи так называемого elevated horror. Последние годы многие фильмы под видом хоррора фактически продавали драму в жанровой оболочке. Даже Роберта Эггерса в свое время обвиняли в том, что он снимает скорее авторское кино, чем хорроры. Сейчас происходит возвращение к корневому жанру. Такие фильмы, как Obsession, вполне могли бы быть сняты итальянскими хоррор-мейкерами 1970-х годов. Это очень честное, живое жанровое кино, которое не пытается притворяться чем-то другим.
Давайте будем честны: люди приходят на жанровое кино прежде всего за аттракционом. Все остальное — философия, подтексты, глубина — тоже важно, но это уже следующий уровень. Если человек заплатил за американские горки, а вместо этого ему предлагают тир, это может быть интересно, но он все-таки пришел не за этим. Мне кажется, и Obsession, и Backrooms очень точно попали в ожидания зрителей. Они сумели заинтересовать как молодую аудиторию, так и более взрослую. Другой вопрос — станет ли это новой тенденцией или останется разовым феноменом. Ответ на него мы узнаем только через несколько лет.
Получаемся, мы с уверенностью можем говорить о новом ренессансе хоррора?
Я бы скорее говорил о ренессансе независимого кино. Сейчас индустрия переживает очень интересный момент. Мы видим, что традиционная студийная модель начинает буксовать. Еще недавно казалось, что достаточно взять крупную звезду, вложить серьезный маркетинговый бюджет — и фильм гарантированно станет хитом. Сегодня это уже не работает. Мы видим, как проваливаются проекты с актерами первой величины. И одновременно видим фильмы без звезд, которые собирают огромную аудиторию. Люди начинают искать что-то новое.
Крупные корпорации по своей природе плохо умеют рисковать. Им нужны понятные модели, понятные цифры и понятные прогнозы. Но уникальность почти никогда не рождается внутри больших систем. Она приходит от людей, которые готовы рисковать. Поэтому успех таких проектов, как Obsession и Backrooms, важен не только для хоррора. Он важен для всей индустрии. Возможно, мы действительно находимся на пороге серьезного сдвига. С одной стороны, останутся крупные платформы, производящие универсальный контент для максимально широкой аудитории. С другой — зрители будут все активнее искать что-то уникальное, неожиданное и авторское.
Есть мнение, что хоррор сегодня помогает обществу проговаривать коллективные тревоги и страхи. Вы согласны с этим?
Хоррор всегда это делал. Если посмотреть на историю жанра, он практически всегда отражал состояние общества. Немецкий экспрессионизм появился после Первой мировой войны. Золотая эпоха классических монстров Universal развивалась на фоне глобальных потрясений первой половины XX века. Сегодняшний мир тоже переживает период нестабильности. Мы живем в реальности, где многие прежние ориентиры исчезли. Людям нужен способ безопасно пережить тревогу и выпустить накопившийся пар. Хоррор дает такую возможность. Это своего рода психотерапия через контролируемый страх.
Поэтому я никогда не соглашался с тезисом, что хорроры популярны только в благополучных странах. Если посмотреть на Латинскую Америку или Юго-Восточную Азию, где жанр сейчас переживает настоящий подъем, становится очевидно: дело не в уровне жизни. Дело в психологическом состоянии общества.
Как, на ваш взгляд, изменился хоррор за последние десять лет? Какие тенденции сегодня определяют жанр?
Честно говоря, принципиально нового не произошло. Если взять Obsession, это история одержимости. Такие сюжеты существовали еще в античных трагедиях и сказках. Если взять «Субстанцию», то страх старения и утраты привлекательности волнует человечество тысячи лет. Новые не страхи. Новые способы о них рассказывать. Каждое поколение находит собственный визуальный язык для разговора об одних и тех же фундаментальных вещах. Мне кажется, главная функция хоррора остается неизменной. С одной стороны, он развивает эмпатию. Без сопереживания герою хоррор просто не работает. С другой — это древнейший инструмент обучения выживанию.
Десять тысяч лет назад люди рассказывали друг другу истории у костра о том, как кто-то встретил хищника и погиб. Сегодня мы рассказываем те же истории в другой форме. Но, по сути, механизм остался прежним.
Почему поколение Z так хорошо реагирует на хорроры?
Потому что хоррор идеально адаптирован к современному способу потребления контента. Попробуйте взять серьезную драму и вырезать из нее тридцатисекундный фрагмент для TikTok или Reels. Скорее всего, без контекста он потеряет значительную часть смысла. С хоррором все иначе. Один сильный образ или одна яркая сцена уже становятся крючком, который заставляет зрителя искать фильм целиком. Мне кажется, сегодня именно хоррор и комедия лучше других жанров существуют в культуре коротких видео. Они прекрасно переводятся в короткую форму и органично распространяются через социальные сети. Поэтому хоррор очень точно совпал с визуальным языком поколения зумеров.
По какому пути развития идет российский хоррор сегодня? Есть ли у него шанс конкурировать с зарубежными релизами и что для этого необходимо?
Главная проблема российского хоррора сейчас — не зритель, а экономика. Сегодня купить зарубежный жанровый фильм для проката зачастую значительно дешевле и безопаснее, чем профинансировать производство собственного. Условно говоря, лицензия на зарубежный хоррор может стоить в разы дешевле, чем съемка российского полнометражного фильма. При этом риски несопоставимы. Прокатчик получает уже готовый продукт, который можно посмотреть, оценить и примерно спрогнозировать его перспективы. В случае собственного производства таких гарантий нет.
Конечно, существует и проблема предвзятого отношения к российскому жанровому кино. Но она вторична. Главный вопрос — экономика. Раньше российский хоррор мог рассчитывать на внутренний рынок и зарубежные продажи. После 2022 года обе модели существенно усложнились. Поэтому сейчас молодым режиссерам приходится искать другие пути. Мне кажется, ближайшие годы будут временем короткого метра, proof-of-concept и цифровых платформ. Именно там появятся новые имена.
Вы сами активно работаете на международном рынке. Почему решили двигаться в эту сторону?
Потому что сегодня международный рынок дает возможности, которых практически нет внутри российского жанрового сегмента. Сейчас мы заканчиваем англоязычный фильм A Most Delightful Game, который снимается в Канаде международной командой. Для меня это важный эксперимент. Изначально идея проекта в формате заявки на одну страницу появилась в России, но затем была адаптирована для международной аудитории и превратилась в полноценный международный проект.
Абсолютно важное стратегическое направление нашей деятельности — искать истории, которые работают независимо от языка, культуры и страны.
Каким вы видите будущее жанра?
Хоррор будет существовать всегда. Пока существует человек, пока он смертен и не знает, что произойдет после смерти, этот жанр никуда не исчезнет. Конечно, он будет меняться. Появятся новые авторы, новые формы, новые темы. Я уверен, что мы еще увидим новых Джорданов Пилов, Джеймсов Ванов и других режиссеров, которые заново переосмыслят жанр. И мне очень хочется верить, что такие люди появятся и в России. Как когда-то для российского хоррора появился Святослав Подгаевский.
Поэтому сейчас я думаю не только о собственных проектах, но и о том, как создать возможности для молодых авторов. Я планирую сделать фонд, который помогал бы молодым талантам запускать новые идеи. Мне кажется, что именно короткая форма сегодня может стать для жанра точкой роста. Если такие проекты докажут свою состоятельность, у них будут хорошие перспективы не только в России, но и на международном рынке. По крайней мере, мне бы очень хотелось, чтобы через несколько лет мы увидели новое поколение российских жанровых режиссеров, способных громко заявить о себе не только внутри страны, но и за ее пределами.