В российский кинопрокат вышла «Космическая собака Лида» — приключенческий фильм, в котором мальчик Игорь (Данила Харенко) получает в подарок от отца-космонавта (Сергей Безруков) необычную собаку с суперспособностью. Она может показать любому человеку будущую версию самого себя. Мы поговорили с режиссером Евгением Сангаджиевым об универсальности истории, кастинге и сложностях работы с животными, детьми и пластическим гримом.
Ваши прошлые проекты отражали внутреннюю кухню индустрии, будь то вебкам или балетный мир. «Космическая собака Лида» сделана не просто в другом жанре, более сказочном, это, как кажется, ещё и более личная история. Почему именно сейчас у вас возникло желание её рассказать?
Было бы странно, наверное, делать плюс-минус одинаковые проекты и ехать на этом ощущении. Просто в какой-то момент начинает привлекать та или иная тема, и тут важно прийти к внутреннему соглашению и сделать максимально интересно то, с чем ты можешь взаимодействовать. Не могу сказать, что это очень личная история — она скорее универсальная. Каждый видит что-то свое: кто-то, например, мне написал, что очень понравилось, как подсвечена ситуация с неполными семьями, — и эта проблема тоже существует. У каждого фильм отображается по-разному, он зеркалит твое состояние: кто-то видит позитивные моменты в проявлении Игорька, а кто-то — абсолютно негативные. Кто-то влюбляется в одного персонажа, а кто-то в другого, которого играет Женя Ткачук. И я понимаю: случилось настолько личное кино, что каждый находит что-то очень близкое. Это и нужно, чтобы человек внутри кинозала работал со своими ощущениями, чувствовал и пытался понять для себя какие-то вещи сегодняшнего дня.
Мне не хотелось делать кино для узкого круга людей. Я люблю работать с большой аудиторией для того, чтобы создавать события — и внутрииндустриальные, и какие-то собственные. Я не делаю два проекта в год, это всегда долгая и скрупулёзная работа, которая занимает примерно два с половиной года, и не хочется зайти, ничего не сказав за это время. Я его ценю и не хочется его терять. Да и себя не обманешь: делать какое-то сугубо развлекательное кино, наверное, у меня не получится, у меня просто нет этого навыка. Есть еще философский слой моего ощущения от фильма — это то, что находится со мной в одном энергетическом поле и схлестывается с тем, что происходит вокруг; ощущение обретения нового, каких-то смыслов с целью понять, что мы делаем правильно, а что нет. Это вопрос, который хочется задавать себе постоянно.
В фильме также поднимается тема личного выбора и личной ответственности. А вы фаталист? Вы верите, что жизнь может дать второй шанс, чтобы исправить ошибки?
Я буддист, а значит, немного фаталист. Но тут есть, конечно, определенные нюансы: я не думаю, что всё предписано и всё фатально. Своими добрыми помыслами и поступками ты можешь менять этот мир — нет ничего вернее этого. С точки зрения намерений, мне хочется верить в то, что у Игорька всё получится, потому что это, по сути, открытый финал. Я не выношу приговор, мне не хочется об этом думать. Мне хочется, чтобы он жил дальше, чтобы была любовь, какая-то большая судьба, как и у остальных персонажей. Да, у некоторых героев случилась путаница, но тональность фильма подсказывает, что не стоит относиться к этому слишком серьезно.
В фильме, конечно, чувствуется некое настроение оскароносной картины «Всё везде и сразу». У вас были еще какие-то референсы, ориентиры, например, на моменте прочтения сценария?
Мы все понимаем, что живём в русской матрице — с определённой фактурой, определёнными техническими возможностями и тем максимумом, который мы каждый день пытаемся преодолеть и сделать лучше и интереснее. Можно бесконечно смотреть классные фильмы и бесконечно снимать отвратительное кино. Я, наверное, не работаю с референсами — я работаю с антиреференсами: чётко понимаю, что не хочу делать, и это уже помогает, это уже фильтр.
Я обожаю «Всё везде и сразу», это абсолютное хулиганство и очень большая скрупулёзная работа, которая длилась, не знаю сколько лет. Конечно, никто не собирался делать кальку, да и это невыполнимая задача в нашей стране, с теми бюджетами и возможностями, которые мы имеем.
Фильм пронизан двухтысячными, нашими воспоминаниями о том времени. Взять, к примеру, шутки, которые сегодня кажутся грубыми и, возможно, шовинистическими, — это наши подростковые ощущения, которые я как режиссёр фиксирую. Какие-то реплики, возможно, кому-то покажутся грубостью, но мне сложно предъявить националистическую подоплёку, поэтому всё нормально. (Смеется.)
Нулевые при этом не очень ассоциируются с космосом. Откуда взялось это ощущение? Вы как-то переосмыслили то время?
Мы все на самом деле перманентно существуем с космосом. Наверное, мы просто не замечаем, как всё развивается и куда-то движется. Кажется, что это где-то далеко, но люди работают, инженеры строят, конструкторы сочиняют. Как переосмыслить космос двухтысячных? Никак, наверное. Это разные периоды падения индустрии или взлёта: когда обращают внимание на отрасль, фиксируют, помогают, это одна ситуация, а когда стоит задача просто сохранить технический потенциал — другая. Это такая профессия, и нам хотелось с точки зрения нелинейности времени, разных путешествий обратиться к вещам, которые мы не до конца изучили или которые не поддаются объяснению. В этом есть элемент фантастики и минимальная свобода, в которой хочется посуществовать, пофантазировать. И тебе никто не скажет: «А так и не было, дорогой мой, в двухтысячном». Я достаточно трепетно отношусь к временам. Меня как кинематографиста некоторые вещи выбивают — недочёты, художественное враньё. Но здесь у нас всё-таки фантазийное произведение.
А у вас была намеренная ирония в кастинге? Юлия Пересильд вновь косвенно соприкасается с космосом, а Евгений Ткачук во многом играет темного персонажа, антагониста, как было в «Короле и Шуте».
У меня была концепция: хорошие артисты, с которыми мне интересно и с которыми мне хотелось поработать в каком-то другом ключе. Конечно, всегда есть ирония — и в этом контексте присутствовала внутренняя шутка: Пересильд, которая реально была в космосе, играет домохозяйку, а Безруков, который никогда не был в космосе, исполняет роль космонавта (и делает это виртуозно). Это достаточно энергетический каст. Когда задаёшь себе вопрос, кто безоговорочный «батя» в этой стране, понятно, что есть лишь несколько претендентов, и тут как раз получилось невероятно убедительно и интересно. Я всегда остаюсь адвокатом артистов и задаюсь вопросом, а что им вообще играть? Собственно, моя задача — сделать предложение актеру, в котором ему было бы интересно существовать.
Читать также Что из нас достает «Космическая собака Лида»: разбираем круговорот персонажей, эпох, жанров
Основной кастинг у вас также получился очень удачным. Как выбор пал именно на этих артистов: Данилу Харенко и собаку Шаню?
Что касается главного героя, то мне нужен был определенный портрет и очень правильный возраст — с детской легкостью и взрослой серьезностью. Это ведь очень тонкий период у мужчин: когда ты можешь быть слабым, но при этом понимаешь, что в тебе сила; когда можешь быть уязвимым, но при этом стараешься не быть злым. Такой поиск баланса, захваченный в моменте. И Даня очень подошел: с его внешностью и ощущением, плюс, конечно, сыграло роль портретное сходство с Женей. Здесь нет вопроса, какой ребенок хуже или лучше играет; когда человек заходит в комнату, ты плюс-минус понимаешь, может ли он подойти. А иногда появляется артист и ты думаешь: «Это он, тот самый герой». С Даней мы проделали очень большую работу, в том числе психологическую. Мне вообще кажется, что после моих площадок артистам сложно находиться на других проектах, именно с точки зрения дисциплины. Люди, которые не собраны, крадут моё время. Вся моя команда — приверженцы суперпрофессионального отношения ко времени, мы любим начинать и заканчивать вовремя.
А что касается Шани, то это, конечно, суперзвезда, с огромным количеством фильмов и роликов, что меня поначалу раздражало. Знаете, это как взять в главные героини звезду всероссийского масштаба и ехать на этом. Шаня — взрослая, опытная актриса, которая выдаёт такие команды, что диву даёшься.
Вообще, говорят, с животными сложно работать. А ещё, говорят, с детьми сложно работать. С компьютерной графикой в России тоже непросто, как и с пластическим гримом. Собственно, все четыре элемента, с которыми сложно работать, я должен был собрать в одном фильме — и выдать зрителю это каре из трудностей в нормальном качестве, чтобы не было стыдно: задача сложная и интересная. Посмотрим, что скажут зрители, справились мы или нет, но тут самое главное, чтобы люди что-то почувствовали.
У вас в целом очень много животных в фильме: в сценах в цирке и в степи. С кем было сложнее или, может, интереснее работать?
Всегда интересно, всегда по-разному. В случае с собакой, которая, безусловно, является полноценным профессиональным артистом, тут больше страдала группа, потому что она не могла её тискать, ворковать, давать вкусняшки. Действовал запрет с точки зрения дисциплины и этики, потому что у собаки неполный рабочий день. У неё очень много энергии уходит на запоминание и выполнение мизансцен или задач. Ещё очень много энергии уходит на людей, которые просто ее гладят. Она ведь дает очень большой спектр эмоций: если веселится, то веселится, если грустит, то грустит, поэтому, конечно, если каждый будет подходить в течение съемок, от нее ничего не останется.
А где нашли такого потрясающего верблюда?
Верблюд местный, астраханский, и это девочка по имени Машка. Все думают, что у нас маскулинное кино, но у нас очень много девочек, Шаня — девочка, верблюд Маша — девочка, а еще есть слониха Николь. С ней вышло смешно: мы её сначала сняли, а потом начали искать другого большого слона. И пока искали, она выросла, и мы сняли её же спустя время, захватив два периода её жизни. А еще были тигрицы и многие другие животные, но не все вошли в фильм на стадии монтажа.
Давайте вернемся к людям. У Евгения Ткачука, исполнившего Игорька во взрослом возрасте, была непростая задача: ему нужно было отыграть сразу пять образов. Вы как актёр давали какие-то советы — или как режиссер старались в эту материю, наоборот, не вмешиваться?
Конечно, мы какие-то вещи проговорили. Я понимал, что очень сложно делать переключения между ролями, и тут, безусловно, работает совокупность факторов: и внешняя, и внутренняя история. Мы помогали видоизменить Женю во всех контекстах, с помощью костюмов и пластического грима, и тут отлично поработали и Петр Горшенин, и Александра Вахранева. Для персонажа пошили неимоверное количество париков, его и стригли, и красили… Когда смотришь на героя, то думаешь это один костюм, но это не так, они шьются в нескольких экземплярах, чтобы костюм хорошо сидел и на пухлом человеке, и на герое-зеке. То же самое касается и образов «безупречного» Игорька, и «психа»: в какой-то момент начинается кривой крой, отражающий его сознание.
С Женей работать — одно удовольствие. Это был скрупулёзный долгий процесс читок и договорённостей друг с другом, а также взаимодействия с Даней Харенко, это ведь один и тот же человек. Большая и сложная задача: много технической, актёрской и тонкой работы с этим кружевом. Ткачук — артист очень большого диапазона, абсолютно убедительный во всех ипостасях. Нам было важно, чтобы не вышло карикатурно, странно или смешно в плохом смысле. Чтобы это не стало комедией, а было большим интересным кино.
Вы как режиссёр приходите на площадку с четким и бескомпромиссным видением проекта? Или закладываете какой-то процент на споры с артистами, конфликты и импровизацию?
Я не режиссёр демонического типа. Кино — это люди, живой организм, внутри есть разные настроения и события, которые могут пойти не по плану и всё изменить. Важно — создать условия, а в дальнейшем либо что-то происходит, либо нет. Мне кажется, это идиотизм, когда ты пытаешься к своему видению притянуть то, что не тащится, пестовать и настаивать, дескать, так, как я скажу, так и будет. Тогда начинает чувствоваться неправда, такая фальшь, которая проникает сквозь экран, и мне не хочется этим заниматься.
Вы говорили в одном из интервью, что прежде чем попробовать соавторство, хотели бы «наиграться в режиссуру». А в «Космической собаке Лиде» вы, насколько я понимаю, работали с женой Ксенией Андриановой, и она курировала экшн-сцены? Как у вас сложилось взаимодействие?
Мы в какой-то момент поняли, что объём задач очень большой. Как часто бывает при планировании, ты понимаешь, что должен либо раздвоиться, либо расстроиться. Нам нужен был второй юнит под задачи, которые невозможно сделать первым юнитом. И это не только экшн-сцены: это и маленькие игровые сцены, проезды, работа с эпизодами. С Ксюшей у нас есть контакт, абсолютное доверие и понимание с точки зрения вкуса и стиля. Задач было много, в том числе экшн-сцены: полёты на военных вертолётах, перевороты мотоциклов, погони и все остальное. На втором юните лежит большой объем, и он порой интереснее: в то время как ты снимаешь какую-то игровую сцену на двух человек, где-то люди переворачивают автомобили и что-то взрывают.
С точки зрения «наиграться в режиссуру» — тут есть момент делегирования. Когда ты набрал достаточное количество какого-то ощущения уверенности внутри, ты можешь больше доверять. Со временем чуть спокойнее относишься к каким-то вещам: не пытаешься захватить всё и всё сделать важным. Это приходит с опытом, так же как с литературой, кино. Если всё будет важно, всё будет одинаковым, и это касается всего: от темпоритма до музыки.
Кстати, о музыке. У «Лиды» очень интересный саундтрек, собранный из песен самых разных жанров, словно записанная в детстве кассета для плеера. Насколько это музыка эпохи, а насколько — ваш личный выбор?
Что-то было заложено на уровне сценария, а что-то долго искали и думали, через какие музыкальные коридоры пройти, чтобы рассказать о героях и проиллюстрировать какие-то вещи. Муки выбора, но у меня всегда большое внимание к работе с музыкой, с изображением, со звуком в целом. Мы очень трепетно к этому относимся. Что-то было предложено сценаристами, а что-то мне нравилось, и я это притягивал. В фильме звучит и современная музыка, которая больше рассказывает про сегодняшнее время и про то, кем стал главный герой. Драматургически саундтрек очень подходит и очень органично звучит, помогая рассказывать историю.
Можете рассказать подробнее про съёмки в Астрахани, в степных локациях. Там снимались сцены с большим количеством людей в духе «Безумного Макса» или, может быть, «Лады Голд». Насколько сложно было это организовать?
Это договоренность с природой и действительно сложная локация — мало кто понимает, как её высветить. Мы снимали ночью, снимали осенью, когда дожди — и, выходит, сегодня есть площадка, а завтра её нет, она превратилась в солёное озеро. Ты приезжаешь, выбираешь бархан, готовишь автомобили, но завтра его нет, потому что полностью изменился ландшафт. Ветер не знает, что у тебя съёмки, ему всё равно. Достаточно экстремальный скаутинг, но при этом мне было комфортно, так как я из соседней республики, Калмыкии, и ментально мне очень близка Астрахань, астраханские степи.
Что касается сюжета, то мы фантазировали на тему того, что есть люди, которые собирают обломки, — и это единственное, что у них есть; для них радость, если у кого-то случается трагедия. Такая история про баланс: что-то поглощается, где-то убывает, где-то прибывает. Я знаю, что есть и реальные старатели рядом с Байконуром, и они, конечно, не только на этом живут, но это большой процент их дохода. Однако не хотелось делать степных персонажей страшными, ужасными, опасными: все линии оправданны, у всех есть бэкграунд, это мужской мир со своими законами.
Вы недавно снялись в «Шурале» — фильме, основанном на татарской мифологии. Мне показалось, что в степных сценах эти герои — тоже немного степные духи. У вас есть желание при работе над следующим проектом уйти в эту сторону, исследовать мифологический жанр?
Есть тенденция и большой соблазн, но также есть момент, который называется рынок. С ним я так или иначе должен взаимодействовать. Возможно, сделать хороший миф можно и за небольшие деньги, но мне бы не хотелось. Мне бы хотелось рассказать о Калмыкии, о национальных интересных вещах, приблизиться к большому историческому кино. Конкретных планов нет, но есть большие амбиции, раздумья и мечты. Я не снимаю просто так: мне хочется говорить про сегодня через разные сеттинги, разные темы, разных персонажей.
И последний вопрос — немного фантазийный, но как раз про сегодняшнее время. Как вы относитесь к искусственному интеллекту: считаете, это угроза или спасение? И используете ли в повседневной работе?
Я понимаю, как это может облегчить жизнь, но, к сожалению, я вообще не разбираюсь и даже не пытаюсь разобраться. С точки зрения работы с изображением мне это интересно. С точки зрения помощника или ассистента — не интересно совершенно. Мне кажется, круто пофантазировать, увидеть другие миры и сочинить их или взять в помощники то знание, которое хранится. Возможно, мы придём к тому, что на кинофестивалях появятся фильмы, созданные при помощи ИИ, и для кого-то это останется игрушкой, а для кого-то станет полезным материалом. Но пока у меня нет плотной связки с ним, я к нему не обращаюсь ни за идеями, ни за советами, ни за разрешением споров. При этом тенденцию я воспринимаю абсолютно нормально. Мы всегда будем недовольны следующим поколением. Где-то кто-то нами был недоволен: что мы много смотрим телевизор, играем в компьютер. А сегодняшние дети родились с телефоном, и это совсем другое мышление, другая скорость, другое ощущение жизни, времени. Они смелее: они не раздумывают, они делают и пробуют.
«Космическая собака Лида» в кинотеатрах с 26 марта.